#sizo — Public Fediverse posts

Путешествие продолжается

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.

После того, как я вернулся в Москву из Сыктывкара, знакомый журналист предложил мне написать статью о моем тюремном опыте. Идея мне понравилась, я сразу же взялся за дело, но после полутора десятков страниц текста обнаружил, что на целую книгу материала мне все же не хватает. Однако проблема вскоре решилась сама собой. Левиафан обеспечил меня новыми возможностями пополнить мои знания о тюремной жизни. Апелляционный суд по жалобе прокуратуры постановил пересмотреть принятый в Сыктывкаре приговор и снова отправить меня за решетку.

Новый тюремный опыт оказался во многом иным, чем в предыдущий раз. За месяц с небольшим я сменил три тюрьмы и пять камер, прежде чем осел в «своей постоянной камере», где и пишу эти строки. В результате я получил весьма богатый новый материал, познакомился с новыми людьми. Много появилось и новых мыслей, которые я понемногу записываю (далеко не всегда в связи с происходящим в тюрьме, но явно не без влияния этого опыта). Тут неплохо получается размышлять о философии и психологии, однако самое богатое знание связано с переездами, которые я вынуждено делал, с места на место.

Хотя правила тюремной жизни вроде бы повсюду общие, практика может серьезно различаться. Причем не только от тюрьмы к тюрьме, но даже и от камеры к камере. Здесь складываются своеобразные сообщества, они эволюционируют, распадаются и формируются заново в зависимости от меняющихся раскладов. Есть тюрьмы большие и маленькие, провинциальные и столичные, богатые и бедные. Охрана может быть доброжелательной и даже проявляющей понимание, а может быть злобной. Да и сами сидельцы принадлежат к разным породам людей, культурным группам и общественным классам. Здесь всегда есть, о чем поговорить, хотя разговоры эти далеко не всегда будут приятными. Переезжая из тюрьмы в тюрьму, заключенные обмениваются информацией о том, как было в предыдущем месте, и чего ждать в новом заведении. Больше всего людей, конечно, интересует еда. Возможность прилично поесть остаётся одним из главных удовольствий тюремной жизни, поэтому и качество тюремной кухни очень живо обсуждается.

Пребыв в Зеленоград, я почему-то оказался в карантинной камере, хотя две недели сидения в Капотне как раз и был карантином. Проблема карантина в том, что со мной толком не могли связаться с воли, я не получал передач, а трое моих новых соседей находились в таком же точно положении. И вот тут я узнал про СИЗО Медведково, где, оказывается, очень хорошо кормят. О! Какие дифирамбы поварам той тюрьмы я услышал за неделю зеленоградского карантина! Какая там каша! Как много мяса в супе! Какие большие порции подают на ужин! Судя по отзывам моих соседей этому заведению, нужно присвоить мишленовскую звезду.

Попадая в камеру с холодильником и телевизором, начинаешь зависеть уже не от тюремной кухни, а от передач и от соседей. Далеко не все и не всем здесь делятся, но все же вести совместное хозяйство вполне естественно и разумно. Камера, где я был в Капотне, вообще меня поразила тем, что там были установлены демократические процедуры, некоторые вопросы решались голосованием, а другие консенсусом. Но еда не была общей, сидельцы разделились на несколько групп (всего там был 13-15 человек, кто-то всё время прибывал или отбывал), и уже внутри этих групп происходило обобществление ресурсов. Я определил этот порядок как своеобразный анархо-социализм, хотя были и индивидуалисты. Был, например, бывший академический начальник, попавшийся на коррупции. Холодильник был набит его продуктами, которыми он ни с кем не делился. Однажды, правда, он подошел ко мне и предложил съесть кусок торта. Я был изумлен и с благодарностью принял дар. Увы, причина щедрости обнаружилась сразу же: у торта закончился срок годности.

В Зеленограде камера меньше, и устанавливать формальные процедуры, тем более голосовать, никому не приходит в голову. Но неформальные сообщества неминуемо формируются и живут по своим законам. Солидарности и взаимопомощи между людьми здесь заметно больше, чем на воле.

Разумеется, мне везет. Я попадаю в камеры с приличными соседями настолько, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах. Хотя не так уж это и удивительно. Большинство сидельцев все же не закоренелые злодеи, а обыватели, оказавшиеся в конфликте с законом, поддавшись какому-то соблазну или потеряв контроль над обстоятельствами. Когда я вошел в камеру в Капотне, один из сидельцев, находившийся там дольше других, сразу же спросил меня: «Вы, наверное, за убийство?» Я был шокирован: «Неужели я похож на убийцу?» Ответ последовал ещё более неожиданный, чем вопрос: «Люди, которые тут сидят за непреднамеренное убийство, все очень приличные, интеллигентные и добрые». А вот политические заключенные не всегда имеют такую же хорошую репутацию: «Некоторые из них зазнаются, да и вообще склонны к истерикам». Надо надеяться, что в глазах своих соседей я смог репутацию политических заключенных несколько улучшить.

Тюрьма в Зеленограде, куда меня в итоге поместили, маленькая, с ограниченными ресурсами. Это проявляется и в количестве, и в качестве пищи, и в том, что тюремного персонала постоянно не хватает. Охранники на это постоянно жалуются, а заключенные относятся к охране с сочувствием и пониманием. Да и вообще, с того момента, как вы попадаете в камеру с холодильником, качество тюремной пищи перестает волновать. А нашей камере особенно повезло: один из соседей закончил кулинарный техникум. По профессии он кондитер. Ему удалось заполучить в камеру мультиварку, каждый вечер помещение наполняется вкусными запахами.

Увы, если холодильник становится источником положительных эмоций, то телевизор – отрицательных. Странным образом эти два прибора существуют в каком-то органическом единстве. Либо есть и то, и другое, либо нет ни того, ни другого. Телевизор ежедневно обрушивает на вас волны пропаганды, превращающейся в своего рода звуковой фон, от которого трудно избавиться, переключая каналы – всюду одно и то же. Однако через какое-то время вырабатывается иммунитет. Позитивная функция у телевизора тоже есть: через него можно узнавать время.

Беседуя с людьми, оказавшимися моими соседями – на несколько недель, а порой и на несколько часов, я постепенно составляю своеобразную энциклопедию человеческих типов и жизненных историй, опираясь на которую можно будет позднее написать неплохую книгу. Но весь этот опыт и эти знания ещё предстоит обобщить и обработать. И желательно, конечно, это сделать уже на воле.

А пока я просто продолжаю накапливать знание. Путешествие продолжается.

Зеленоград, 25.03.2024.

#byt #%d0%b7%d0%b0%d0%ba%d0%bb%d1%8e%d1%87%d0%b5%d0%bd%d0%bd%d1%8b%d0%b5 #%d0%b7%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%bd%d0%be%d0%b3%d1%80%d0%b0%d0%b4 #%d0%bf%d0%b8%d1%81%d1%8c%d0%bc%d0%b0 #sizo #%d1%82%d1%8e%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%bd%d0%b0%d1%8f-%d0%b6%d0%b8%d0%b7%d0%bd%d1%8c #%d1%82%d1%8e%d1%80%d1%8c%d0%bc%d0%b0

https://rabkor.ru/columns/editorial-columns/2024/03/26/the-journey-continues/

Путешествие продолжается

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.

После того, как я вернулся в Москву из Сыктывкара, знакомый журналист предложил мне написать статью о моем тюремном опыте. Идея мне понравилась, я сразу же взялся за дело, но после полутора десятков страниц текста обнаружил, что на целую книгу материала мне все же не хватает. Однако проблема вскоре решилась сама собой. Левиафан обеспечил меня новыми возможностями пополнить мои знания о тюремной жизни. Апелляционный суд по жалобе прокуратуры постановил пересмотреть принятый в Сыктывкаре приговор и снова отправить меня за решетку.

Новый тюремный опыт оказался во многом иным, чем в предыдущий раз. За месяц с небольшим я сменил три тюрьмы и пять камер, прежде чем осел в «своей постоянной камере», где и пишу эти строки. В результате я получил весьма богатый новый материал, познакомился с новыми людьми. Много появилось и новых мыслей, которые я понемногу записываю (далеко не всегда в связи с происходящим в тюрьме, но явно не без влияния этого опыта). Тут неплохо получается размышлять о философии и психологии, однако самое богатое знание связано с переездами, которые я вынуждено делал, с места на место.

Хотя правила тюремной жизни вроде бы повсюду общие, практика может серьезно различаться. Причем не только от тюрьмы к тюрьме, но даже и от камеры к камере. Здесь складываются своеобразные сообщества, они эволюционируют, распадаются и формируются заново в зависимости от меняющихся раскладов. Есть тюрьмы большие и маленькие, провинциальные и столичные, богатые и бедные. Охрана может быть доброжелательной и даже проявляющей понимание, а может быть злобной. Да и сами сидельцы принадлежат к разным породам людей, культурным группам и общественным классам. Здесь всегда есть, о чем поговорить, хотя разговоры эти далеко не всегда будут приятными. Переезжая из тюрьмы в тюрьму, заключенные обмениваются информацией о том, как было в предыдущем месте, и чего ждать в новом заведении. Больше всего людей, конечно, интересует еда. Возможность прилично поесть остаётся одним из главных удовольствий тюремной жизни, поэтому и качество тюремной кухни очень живо обсуждается.

Пребыв в Зеленоград, я почему-то оказался в карантинной камере, хотя две недели сидения в Капотне как раз и был карантином. Проблема карантина в том, что со мной толком не могли связаться с воли, я не получал передач, а трое моих новых соседей находились в таком же точно положении. И вот тут я узнал про СИЗО Медведково, где, оказывается, очень хорошо кормят. О! Какие дифирамбы поварам той тюрьмы я услышал за неделю зеленоградского карантина! Какая там каша! Как много мяса в супе! Какие большие порции подают на ужин! Судя по отзывам моих соседей этому заведению, нужно присвоить мишленовскую звезду.

Попадая в камеру с холодильником и телевизором, начинаешь зависеть уже не от тюремной кухни, а от передач и от соседей. Далеко не все и не всем здесь делятся, но все же вести совместное хозяйство вполне естественно и разумно. Камера, где я был в Капотне, вообще меня поразила тем, что там были установлены демократические процедуры, некоторые вопросы решались голосованием, а другие консенсусом. Но еда не была общей, сидельцы разделились на несколько групп (всего там был 13-15 человек, кто-то всё время прибывал или отбывал), и уже внутри этих групп происходило обобществление ресурсов. Я определил этот порядок как своеобразный анархо-социализм, хотя были и индивидуалисты. Был, например, бывший академический начальник, попавшийся на коррупции. Холодильник был набит его продуктами, которыми он ни с кем не делился. Однажды, правда, он подошел ко мне и предложил съесть кусок торта. Я был изумлен и с благодарностью принял дар. Увы, причина щедрости обнаружилась сразу же: у торта закончился срок годности.

В Зеленограде камера меньше, и устанавливать формальные процедуры, тем более голосовать, никому не приходит в голову. Но неформальные сообщества неминуемо формируются и живут по своим законам. Солидарности и взаимопомощи между людьми здесь заметно больше, чем на воле.

Разумеется, мне везет. Я попадаю в камеры с приличными соседями настолько, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах. Хотя не так уж это и удивительно. Большинство сидельцев все же не закоренелые злодеи, а обыватели, оказавшиеся в конфликте с законом, поддавшись какому-то соблазну или потеряв контроль над обстоятельствами. Когда я вошел в камеру в Капотне, один из сидельцев, находившийся там дольше других, сразу же спросил меня: «Вы, наверное, за убийство?» Я был шокирован: «Неужели я похож на убийцу?» Ответ последовал ещё более неожиданный, чем вопрос: «Люди, которые тут сидят за непреднамеренное убийство, все очень приличные, интеллигентные и добрые». А вот политические заключенные не всегда имеют такую же хорошую репутацию: «Некоторые из них зазнаются, да и вообще склонны к истерикам». Надо надеяться, что в глазах своих соседей я смог репутацию политических заключенных несколько улучшить.

Тюрьма в Зеленограде, куда меня в итоге поместили, маленькая, с ограниченными ресурсами. Это проявляется и в количестве, и в качестве пищи, и в том, что тюремного персонала постоянно не хватает. Охранники на это постоянно жалуются, а заключенные относятся к охране с сочувствием и пониманием. Да и вообще, с того момента, как вы попадаете в камеру с холодильником, качество тюремной пищи перестает волновать. А нашей камере особенно повезло: один из соседей закончил кулинарный техникум. По профессии он кондитер. Ему удалось заполучить в камеру мультиварку, каждый вечер помещение наполняется вкусными запахами.

Увы, если холодильник становится источником положительных эмоций, то телевизор – отрицательных. Странным образом эти два прибора существуют в каком-то органическом единстве. Либо есть и то, и другое, либо нет ни того, ни другого. Телевизор ежедневно обрушивает на вас волны пропаганды, превращающейся в своего рода звуковой фон, от которого трудно избавиться, переключая каналы – всюду одно и то же. Однако через какое-то время вырабатывается иммунитет. Позитивная функция у телевизора тоже есть: через него можно узнавать время.

Беседуя с людьми, оказавшимися моими соседями – на несколько недель, а порой и на несколько часов, я постепенно составляю своеобразную энциклопедию человеческих типов и жизненных историй, опираясь на которую можно будет позднее написать неплохую книгу. Но весь этот опыт и эти знания ещё предстоит обобщить и обработать. И желательно, конечно, это сделать уже на воле.

А пока я просто продолжаю накапливать знание. Путешествие продолжается.

Зеленоград, 25.03.2024.

#byt #%d0%b7%d0%b0%d0%ba%d0%bb%d1%8e%d1%87%d0%b5%d0%bd%d0%bd%d1%8b%d0%b5 #%d0%b7%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%bd%d0%be%d0%b3%d1%80%d0%b0%d0%b4 #%d0%bf%d0%b8%d1%81%d1%8c%d0%bc%d0%b0 #sizo #%d1%82%d1%8e%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%bd%d0%b0%d1%8f-%d0%b6%d0%b8%d0%b7%d0%bd%d1%8c #%d1%82%d1%8e%d1%80%d1%8c%d0%bc%d0%b0

https://rabkor.ru/columns/editorial-columns/2024/03/26/the-journey-continues/

Путешествие продолжается

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.

После того, как я вернулся в Москву из Сыктывкара, знакомый журналист предложил мне написать статью о моем тюремном опыте. Идея мне понравилась, я сразу же взялся за дело, но после полутора десятков страниц текста обнаружил, что на целую книгу материала мне все же не хватает. Однако проблема вскоре решилась сама собой. Левиафан обеспечил меня новыми возможностями пополнить мои знания о тюремной жизни. Апелляционный суд по жалобе прокуратуры постановил пересмотреть принятый в Сыктывкаре приговор и снова отправить меня за решетку.

Новый тюремный опыт оказался во многом иным, чем в предыдущий раз. За месяц с небольшим я сменил три тюрьмы и пять камер, прежде чем осел в «своей постоянной камере», где и пишу эти строки. В результате я получил весьма богатый новый материал, познакомился с новыми людьми. Много появилось и новых мыслей, которые я понемногу записываю (далеко не всегда в связи с происходящим в тюрьме, но явно не без влияния этого опыта). Тут неплохо получается размышлять о философии и психологии, однако самое богатое знание связано с переездами, которые я вынуждено делал, с места на место.

Хотя правила тюремной жизни вроде бы повсюду общие, практика может серьезно различаться. Причем не только от тюрьмы к тюрьме, но даже и от камеры к камере. Здесь складываются своеобразные сообщества, они эволюционируют, распадаются и формируются заново в зависимости от меняющихся раскладов. Есть тюрьмы большие и маленькие, провинциальные и столичные, богатые и бедные. Охрана может быть доброжелательной и даже проявляющей понимание, а может быть злобной. Да и сами сидельцы принадлежат к разным породам людей, культурным группам и общественным классам. Здесь всегда есть, о чем поговорить, хотя разговоры эти далеко не всегда будут приятными. Переезжая из тюрьмы в тюрьму, заключенные обмениваются информацией о том, как было в предыдущем месте, и чего ждать в новом заведении. Больше всего людей, конечно, интересует еда. Возможность прилично поесть остаётся одним из главных удовольствий тюремной жизни, поэтому и качество тюремной кухни очень живо обсуждается.

Пребыв в Зеленоград, я почему-то оказался в карантинной камере, хотя две недели сидения в Капотне как раз и был карантином. Проблема карантина в том, что со мной толком не могли связаться с воли, я не получал передач, а трое моих новых соседей находились в таком же точно положении. И вот тут я узнал про СИЗО Медведково, где, оказывается, очень хорошо кормят. О! Какие дифирамбы поварам той тюрьмы я услышал за неделю зеленоградского карантина! Какая там каша! Как много мяса в супе! Какие большие порции подают на ужин! Судя по отзывам моих соседей этому заведению, нужно присвоить мишленовскую звезду.

Попадая в камеру с холодильником и телевизором, начинаешь зависеть уже не от тюремной кухни, а от передач и от соседей. Далеко не все и не всем здесь делятся, но все же вести совместное хозяйство вполне естественно и разумно. Камера, где я был в Капотне, вообще меня поразила тем, что там были установлены демократические процедуры, некоторые вопросы решались голосованием, а другие консенсусом. Но еда не была общей, сидельцы разделились на несколько групп (всего там был 13-15 человек, кто-то всё время прибывал или отбывал), и уже внутри этих групп происходило обобществление ресурсов. Я определил этот порядок как своеобразный анархо-социализм, хотя были и индивидуалисты. Был, например, бывший академический начальник, попавшийся на коррупции. Холодильник был набит его продуктами, которыми он ни с кем не делился. Однажды, правда, он подошел ко мне и предложил съесть кусок торта. Я был изумлен и с благодарностью принял дар. Увы, причина щедрости обнаружилась сразу же: у торта закончился срок годности.

В Зеленограде камера меньше, и устанавливать формальные процедуры, тем более голосовать, никому не приходит в голову. Но неформальные сообщества неминуемо формируются и живут по своим законам. Солидарности и взаимопомощи между людьми здесь заметно больше, чем на воле.

Разумеется, мне везет. Я попадаю в камеры с приличными соседями настолько, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах. Хотя не так уж это и удивительно. Большинство сидельцев все же не закоренелые злодеи, а обыватели, оказавшиеся в конфликте с законом, поддавшись какому-то соблазну или потеряв контроль над обстоятельствами. Когда я вошел в камеру в Капотне, один из сидельцев, находившийся там дольше других, сразу же спросил меня: «Вы, наверное, за убийство?» Я был шокирован: «Неужели я похож на убийцу?» Ответ последовал ещё более неожиданный, чем вопрос: «Люди, которые тут сидят за непреднамеренное убийство, все очень приличные, интеллигентные и добрые». А вот политические заключенные не всегда имеют такую же хорошую репутацию: «Некоторые из них зазнаются, да и вообще склонны к истерикам». Надо надеяться, что в глазах своих соседей я смог репутацию политических заключенных несколько улучшить.

Тюрьма в Зеленограде, куда меня в итоге поместили, маленькая, с ограниченными ресурсами. Это проявляется и в количестве, и в качестве пищи, и в том, что тюремного персонала постоянно не хватает. Охранники на это постоянно жалуются, а заключенные относятся к охране с сочувствием и пониманием. Да и вообще, с того момента, как вы попадаете в камеру с холодильником, качество тюремной пищи перестает волновать. А нашей камере особенно повезло: один из соседей закончил кулинарный техникум. По профессии он кондитер. Ему удалось заполучить в камеру мультиварку, каждый вечер помещение наполняется вкусными запахами.

Увы, если холодильник становится источником положительных эмоций, то телевизор – отрицательных. Странным образом эти два прибора существуют в каком-то органическом единстве. Либо есть и то, и другое, либо нет ни того, ни другого. Телевизор ежедневно обрушивает на вас волны пропаганды, превращающейся в своего рода звуковой фон, от которого трудно избавиться, переключая каналы – всюду одно и то же. Однако через какое-то время вырабатывается иммунитет. Позитивная функция у телевизора тоже есть: через него можно узнавать время.

Беседуя с людьми, оказавшимися моими соседями – на несколько недель, а порой и на несколько часов, я постепенно составляю своеобразную энциклопедию человеческих типов и жизненных историй, опираясь на которую можно будет позднее написать неплохую книгу. Но весь этот опыт и эти знания ещё предстоит обобщить и обработать. И желательно, конечно, это сделать уже на воле.

А пока я просто продолжаю накапливать знание. Путешествие продолжается.

Зеленоград, 25.03.2024.

#byt #%d0%b7%d0%b0%d0%ba%d0%bb%d1%8e%d1%87%d0%b5%d0%bd%d0%bd%d1%8b%d0%b5 #%d0%b7%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%bd%d0%be%d0%b3%d1%80%d0%b0%d0%b4 #%d0%bf%d0%b8%d1%81%d1%8c%d0%bc%d0%b0 #sizo #%d1%82%d1%8e%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%bd%d0%b0%d1%8f-%d0%b6%d0%b8%d0%b7%d0%bd%d1%8c #%d1%82%d1%8e%d1%80%d1%8c%d0%bc%d0%b0

https://rabkor.ru/columns/editorial-columns/2024/03/26/the-journey-continues/

Путешествие продолжается

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.

После того, как я вернулся в Москву из Сыктывкара, знакомый журналист предложил мне написать статью о моем тюремном опыте. Идея мне понравилась, я сразу же взялся за дело, но после полутора десятков страниц текста обнаружил, что на целую книгу материала мне все же не хватает. Однако проблема вскоре решилась сама собой. Левиафан обеспечил меня новыми возможностями пополнить мои знания о тюремной жизни. Апелляционный суд по жалобе прокуратуры постановил пересмотреть принятый в Сыктывкаре приговор и снова отправить меня за решетку.

Новый тюремный опыт оказался во многом иным, чем в предыдущий раз. За месяц с небольшим я сменил три тюрьмы и пять камер, прежде чем осел в «своей постоянной камере», где и пишу эти строки. В результате я получил весьма богатый новый материал, познакомился с новыми людьми. Много появилось и новых мыслей, которые я понемногу записываю (далеко не всегда в связи с происходящим в тюрьме, но явно не без влияния этого опыта). Тут неплохо получается размышлять о философии и психологии, однако самое богатое знание связано с переездами, которые я вынуждено делал, с места на место.

Хотя правила тюремной жизни вроде бы повсюду общие, практика может серьезно различаться. Причем не только от тюрьмы к тюрьме, но даже и от камеры к камере. Здесь складываются своеобразные сообщества, они эволюционируют, распадаются и формируются заново в зависимости от меняющихся раскладов. Есть тюрьмы большие и маленькие, провинциальные и столичные, богатые и бедные. Охрана может быть доброжелательной и даже проявляющей понимание, а может быть злобной. Да и сами сидельцы принадлежат к разным породам людей, культурным группам и общественным классам. Здесь всегда есть, о чем поговорить, хотя разговоры эти далеко не всегда будут приятными. Переезжая из тюрьмы в тюрьму, заключенные обмениваются информацией о том, как было в предыдущем месте, и чего ждать в новом заведении. Больше всего людей, конечно, интересует еда. Возможность прилично поесть остаётся одним из главных удовольствий тюремной жизни, поэтому и качество тюремной кухни очень живо обсуждается.

Пребыв в Зеленоград, я почему-то оказался в карантинной камере, хотя две недели сидения в Капотне как раз и был карантином. Проблема карантина в том, что со мной толком не могли связаться с воли, я не получал передач, а трое моих новых соседей находились в таком же точно положении. И вот тут я узнал про СИЗО Медведково, где, оказывается, очень хорошо кормят. О! Какие дифирамбы поварам той тюрьмы я услышал за неделю зеленоградского карантина! Какая там каша! Как много мяса в супе! Какие большие порции подают на ужин! Судя по отзывам моих соседей этому заведению, нужно присвоить мишленовскую звезду.

Попадая в камеру с холодильником и телевизором, начинаешь зависеть уже не от тюремной кухни, а от передач и от соседей. Далеко не все и не всем здесь делятся, но все же вести совместное хозяйство вполне естественно и разумно. Камера, где я был в Капотне, вообще меня поразила тем, что там были установлены демократические процедуры, некоторые вопросы решались голосованием, а другие консенсусом. Но еда не была общей, сидельцы разделились на несколько групп (всего там был 13-15 человек, кто-то всё время прибывал или отбывал), и уже внутри этих групп происходило обобществление ресурсов. Я определил этот порядок как своеобразный анархо-социализм, хотя были и индивидуалисты. Был, например, бывший академический начальник, попавшийся на коррупции. Холодильник был набит его продуктами, которыми он ни с кем не делился. Однажды, правда, он подошел ко мне и предложил съесть кусок торта. Я был изумлен и с благодарностью принял дар. Увы, причина щедрости обнаружилась сразу же: у торта закончился срок годности.

В Зеленограде камера меньше, и устанавливать формальные процедуры, тем более голосовать, никому не приходит в голову. Но неформальные сообщества неминуемо формируются и живут по своим законам. Солидарности и взаимопомощи между людьми здесь заметно больше, чем на воле.

Разумеется, мне везет. Я попадаю в камеры с приличными соседями настолько, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах. Хотя не так уж это и удивительно. Большинство сидельцев все же не закоренелые злодеи, а обыватели, оказавшиеся в конфликте с законом, поддавшись какому-то соблазну или потеряв контроль над обстоятельствами. Когда я вошел в камеру в Капотне, один из сидельцев, находившийся там дольше других, сразу же спросил меня: «Вы, наверное, за убийство?» Я был шокирован: «Неужели я похож на убийцу?» Ответ последовал ещё более неожиданный, чем вопрос: «Люди, которые тут сидят за непреднамеренное убийство, все очень приличные, интеллигентные и добрые». А вот политические заключенные не всегда имеют такую же хорошую репутацию: «Некоторые из них зазнаются, да и вообще склонны к истерикам». Надо надеяться, что в глазах своих соседей я смог репутацию политических заключенных несколько улучшить.

Тюрьма в Зеленограде, куда меня в итоге поместили, маленькая, с ограниченными ресурсами. Это проявляется и в количестве, и в качестве пищи, и в том, что тюремного персонала постоянно не хватает. Охранники на это постоянно жалуются, а заключенные относятся к охране с сочувствием и пониманием. Да и вообще, с того момента, как вы попадаете в камеру с холодильником, качество тюремной пищи перестает волновать. А нашей камере особенно повезло: один из соседей закончил кулинарный техникум. По профессии он кондитер. Ему удалось заполучить в камеру мультиварку, каждый вечер помещение наполняется вкусными запахами.

Увы, если холодильник становится источником положительных эмоций, то телевизор – отрицательных. Странным образом эти два прибора существуют в каком-то органическом единстве. Либо есть и то, и другое, либо нет ни того, ни другого. Телевизор ежедневно обрушивает на вас волны пропаганды, превращающейся в своего рода звуковой фон, от которого трудно избавиться, переключая каналы – всюду одно и то же. Однако через какое-то время вырабатывается иммунитет. Позитивная функция у телевизора тоже есть: через него можно узнавать время.

Беседуя с людьми, оказавшимися моими соседями – на несколько недель, а порой и на несколько часов, я постепенно составляю своеобразную энциклопедию человеческих типов и жизненных историй, опираясь на которую можно будет позднее написать неплохую книгу. Но весь этот опыт и эти знания ещё предстоит обобщить и обработать. И желательно, конечно, это сделать уже на воле.

А пока я просто продолжаю накапливать знание. Путешествие продолжается.

Зеленоград, 25.03.2024.

#byt #%d0%b7%d0%b0%d0%ba%d0%bb%d1%8e%d1%87%d0%b5%d0%bd%d0%bd%d1%8b%d0%b5 #%d0%b7%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%bd%d0%be%d0%b3%d1%80%d0%b0%d0%b4 #%d0%bf%d0%b8%d1%81%d1%8c%d0%bc%d0%b0 #sizo #%d1%82%d1%8e%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%bd%d0%b0%d1%8f-%d0%b6%d0%b8%d0%b7%d0%bd%d1%8c #%d1%82%d1%8e%d1%80%d1%8c%d0%bc%d0%b0

https://rabkor.ru/columns/editorial-columns/2024/03/26/the-journey-continues/

Путешествие продолжается

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.

После того, как я вернулся в Москву из Сыктывкара, знакомый журналист предложил мне написать статью о моем тюремном опыте. Идея мне понравилась, я сразу же взялся за дело, но после полутора десятков страниц текста обнаружил, что на целую книгу материала мне все же не хватает. Однако проблема вскоре решилась сама собой. Левиафан обеспечил меня новыми возможностями пополнить мои знания о тюремной жизни. Апелляционный суд по жалобе прокуратуры постановил пересмотреть принятый в Сыктывкаре приговор и снова отправить меня за решетку.

Новый тюремный опыт оказался во многом иным, чем в предыдущий раз. За месяц с небольшим я сменил три тюрьмы и пять камер, прежде чем осел в «своей постоянной камере», где и пишу эти строки. В результате я получил весьма богатый новый материал, познакомился с новыми людьми. Много появилось и новых мыслей, которые я понемногу записываю (далеко не всегда в связи с происходящим в тюрьме, но явно не без влияния этого опыта). Тут неплохо получается размышлять о философии и психологии, однако самое богатое знание связано с переездами, которые я вынуждено делал, с места на место.

Хотя правила тюремной жизни вроде бы повсюду общие, практика может серьезно различаться. Причем не только от тюрьмы к тюрьме, но даже и от камеры к камере. Здесь складываются своеобразные сообщества, они эволюционируют, распадаются и формируются заново в зависимости от меняющихся раскладов. Есть тюрьмы большие и маленькие, провинциальные и столичные, богатые и бедные. Охрана может быть доброжелательной и даже проявляющей понимание, а может быть злобной. Да и сами сидельцы принадлежат к разным породам людей, культурным группам и общественным классам. Здесь всегда есть, о чем поговорить, хотя разговоры эти далеко не всегда будут приятными. Переезжая из тюрьмы в тюрьму, заключенные обмениваются информацией о том, как было в предыдущем месте, и чего ждать в новом заведении. Больше всего людей, конечно, интересует еда. Возможность прилично поесть остаётся одним из главных удовольствий тюремной жизни, поэтому и качество тюремной кухни очень живо обсуждается.

Пребыв в Зеленоград, я почему-то оказался в карантинной камере, хотя две недели сидения в Капотне как раз и был карантином. Проблема карантина в том, что со мной толком не могли связаться с воли, я не получал передач, а трое моих новых соседей находились в таком же точно положении. И вот тут я узнал про СИЗО Медведково, где, оказывается, очень хорошо кормят. О! Какие дифирамбы поварам той тюрьмы я услышал за неделю зеленоградского карантина! Какая там каша! Как много мяса в супе! Какие большие порции подают на ужин! Судя по отзывам моих соседей этому заведению, нужно присвоить мишленовскую звезду.

Попадая в камеру с холодильником и телевизором, начинаешь зависеть уже не от тюремной кухни, а от передач и от соседей. Далеко не все и не всем здесь делятся, но все же вести совместное хозяйство вполне естественно и разумно. Камера, где я был в Капотне, вообще меня поразила тем, что там были установлены демократические процедуры, некоторые вопросы решались голосованием, а другие консенсусом. Но еда не была общей, сидельцы разделились на несколько групп (всего там был 13-15 человек, кто-то всё время прибывал или отбывал), и уже внутри этих групп происходило обобществление ресурсов. Я определил этот порядок как своеобразный анархо-социализм, хотя были и индивидуалисты. Был, например, бывший академический начальник, попавшийся на коррупции. Холодильник был набит его продуктами, которыми он ни с кем не делился. Однажды, правда, он подошел ко мне и предложил съесть кусок торта. Я был изумлен и с благодарностью принял дар. Увы, причина щедрости обнаружилась сразу же: у торта закончился срок годности.

В Зеленограде камера меньше, и устанавливать формальные процедуры, тем более голосовать, никому не приходит в голову. Но неформальные сообщества неминуемо формируются и живут по своим законам. Солидарности и взаимопомощи между людьми здесь заметно больше, чем на воле.

Разумеется, мне везет. Я попадаю в камеры с приличными соседями настолько, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах. Хотя не так уж это и удивительно. Большинство сидельцев все же не закоренелые злодеи, а обыватели, оказавшиеся в конфликте с законом, поддавшись какому-то соблазну или потеряв контроль над обстоятельствами. Когда я вошел в камеру в Капотне, один из сидельцев, находившийся там дольше других, сразу же спросил меня: «Вы, наверное, за убийство?» Я был шокирован: «Неужели я похож на убийцу?» Ответ последовал ещё более неожиданный, чем вопрос: «Люди, которые тут сидят за непреднамеренное убийство, все очень приличные, интеллигентные и добрые». А вот политические заключенные не всегда имеют такую же хорошую репутацию: «Некоторые из них зазнаются, да и вообще склонны к истерикам». Надо надеяться, что в глазах своих соседей я смог репутацию политических заключенных несколько улучшить.

Тюрьма в Зеленограде, куда меня в итоге поместили, маленькая, с ограниченными ресурсами. Это проявляется и в количестве, и в качестве пищи, и в том, что тюремного персонала постоянно не хватает. Охранники на это постоянно жалуются, а заключенные относятся к охране с сочувствием и пониманием. Да и вообще, с того момента, как вы попадаете в камеру с холодильником, качество тюремной пищи перестает волновать. А нашей камере особенно повезло: один из соседей закончил кулинарный техникум. По профессии он кондитер. Ему удалось заполучить в камеру мультиварку, каждый вечер помещение наполняется вкусными запахами.

Увы, если холодильник становится источником положительных эмоций, то телевизор – отрицательных. Странным образом эти два прибора существуют в каком-то органическом единстве. Либо есть и то, и другое, либо нет ни того, ни другого. Телевизор ежедневно обрушивает на вас волны пропаганды, превращающейся в своего рода звуковой фон, от которого трудно избавиться, переключая каналы – всюду одно и то же. Однако через какое-то время вырабатывается иммунитет. Позитивная функция у телевизора тоже есть: через него можно узнавать время.

Беседуя с людьми, оказавшимися моими соседями – на несколько недель, а порой и на несколько часов, я постепенно составляю своеобразную энциклопедию человеческих типов и жизненных историй, опираясь на которую можно будет позднее написать неплохую книгу. Но весь этот опыт и эти знания ещё предстоит обобщить и обработать. И желательно, конечно, это сделать уже на воле.

А пока я просто продолжаю накапливать знание. Путешествие продолжается.

Зеленоград, 25.03.2024.

#byt #%d0%b7%d0%b0%d0%ba%d0%bb%d1%8e%d1%87%d0%b5%d0%bd%d0%bd%d1%8b%d0%b5 #%d0%b7%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%bd%d0%be%d0%b3%d1%80%d0%b0%d0%b4 #%d0%bf%d0%b8%d1%81%d1%8c%d0%bc%d0%b0 #sizo #%d1%82%d1%8e%d1%80%d0%b5%d0%bc%d0%bd%d0%b0%d1%8f-%d0%b6%d0%b8%d0%b7%d0%bd%d1%8c #%d1%82%d1%8e%d1%80%d1%8c%d0%bc%d0%b0

https://rabkor.ru/columns/editorial-columns/2024/03/26/the-journey-continues/

Тюменское дело

30 августа 2022 года в Тюмени прогуливались двое молодых людей ― Дениз Айдын и Кирилл Брик. Ходьба их не была праздной, у них имелась цель: посмотреть, как будет взрываться самодельная пиротехника на пустыре. Сотрудники ППС приняли их как закладчиков, а позже привезли в отдел, где требовали признать террористические намерения. На следующий день были задержаны Данил Чертыков, Юрий Незнамов, Никита Олейник и Роман Паклин. Все шестеро после сообщат о пытках, а самих парней обвинят в создании террористического общества. Так началось печально известное «Тюменское дело».

Кто эти люди и почему они должны быть нам интересны? Давайте знакомиться:

Кирилл Брик — до ареста много работал в автомастерской, писал электронную музыку (в частности, создатель сольного проекта m6th). Человек весёлый и общительный, к своим обязанностям относится ответственно, проявлял мужество, когда это было уместно. Всегда готов помочь и вступиться за слабых. Придерживается антифашистских взглядов.

Дениз Айдын ― до ареста работал продавцом-консультантом и комплектовщиком. Занимался организацией свадеб. Ведёт здоровый образ жизни, занимается спортом. Виртуозно играет на гитаре, подбирает на слух любую мелодию. Играл в таких группах, как Siberian Brigade и Rasputin. Никогда не обижает слабых, тепло относится к близким людям, любит животных — дома у него собака и крыса-альбинос. Добрый и отзывчивый товарищ. Анархист и антифашист.

Данил Чертыков ― ветеринарный врач (хирург-ортопед). Закончил Уральский аграрный университет. Работал в двух ветеринарных клиниках; будучи ведущим специалистом в области ветеринарной хирургии, постоянно посещал научные конференции, повышал квалификацию в Москве и Петербурге, осваивал современные технологии в хирургии и эндоскопии. Обучал специалистов-ветеринаров в Сургуте, постоянно ездил в командировки. Гитарист группы Rocker Balboa. Отличный друг, заботливый сын и любящий молодой человек.

Юрий Незнамов ― талантливый фриланс-дизайнер, в последнее время он занимался 3D-моделированием и отрисовкой моделей для игр и мультфильмов. Выполнял заказы Минкульта, проектировал 3D-сооружения для завода в Дубае. Самоучка. Занимается тайским боксом. Воспитывает кошку Чику. Человек скромный и добрый. Антифашист и противник авторитаризма.

Никита Олейник ― учился в Сургутском университете, изучил тысячу книг по физиологии, истории, политике и искусству. Мечтает стать хирургом. Увлекается боксом. Инициировал создание общественной либертарной библиотеки. Стрейтэйджер и вегатерианец. Муж, любящий свою гражданскую жену; внук – крепкая и надёжная опора для своего старика; друг, который знает цену дружбе; племянник, которого дядя считает старшим сыном. Антифашист.

Роман Паклин. Дело всей жизни ― работа с машинами. Занимается спортом, любит гулять, свободное время проводит на природе (в лесу) или за чтением. Обожает историю, философию, антропологию и искусство. Энергичен, галантен, начитан, открыт к новому.

До ареста фигуранты дела мало знали друг о друге ― Данил Чертыков утверждает, что в Сургуте ни с Бриком, ни с Айдыном не пересекался. Но волею судеб и местной судебной власти всех 1 сентября переводят в Тюмень, а конкретнее в здание ФСКН на Малыгина, 54.

Всех этих смелых и энергичных людей не случайно отправили именно в Тюменское СИЗО, ласково называемое в народе «Тюменское гестапо». С 2020 по 2022 год количество жалоб со стороны заключённых на жестокость местных тюремщиков увеличилось с 290 до 711. Обвиняемые рассказывают о том, как их избивали, били током и унижали. В 2009 году адвокат Дугина утверждал, что его показания могли быть даны под пытками, в 2011 на родительском форуме появляется ветка, где делятся историями пыток и просят совета. В 2016 году после посещения СИЗО абсолютно здоровый А. Кучашев впал в кому перед самой апелляцией, за год заключения мужчина стал инвалидом второй группы. При этом в суде о пытках знают: «Обращаться в тюменский суд — это всё равно, что просить о помощи охрану концлагеря» (см. подр.).

У Достоевского есть прекрасная книга «Записки из Мёртвого дома», написанная на основе его острожного опыта по делу петрашевцев. Там, в частности, описывается, как некоторые подсудимые, желая побольше времени провести на воле, совершают дополнительные преступления ― лишь бы отсрочить вынесение себе приговора, хотя бы на месяц, на неделю. Возможно, тюменские судьи руководствуются таким странным гуманизмом XIX века, возможно просто не знают, что делать с фигурантами ― меру пресечения им продлевали уже четыре раза (судя по всему, собираются продлить и в пятый). Возможно, всё ещё проще ― в СИЗО на обвиняемых легче давить. Например, переводить [1; 2] из одного СИЗО в другое, не доставлять  писем и часть посылок, отказывать в медицинской помощи, переводить  в безлюдные камеры вдалеке от остальных [3; 4]. Зачем? Ведь нет состава преступления как такового. Во время одного из заседаний суда по продлению меры пресечения Андрей Плотников (адвокат Никиты) дал своё виденье: молодых людей судят только за то, что они анархисты и антифашисты. Действительно, часть фигурантов склоняют к сделке со следствием, обещая меньшие сроки в обмен на оговор других (Никита, Данил,  Роман).

Между тем здоровье арестованных ухудшается от условий жизни в камерах, от недостатка лекарств и витаминов, от неоказания медицинской помощи (если таковая оказывается, то некачественно). Так, Роман Паклин уже успел полежать в психиатрической клинике, здоровье ухудшается и у Данила. Но судьи не рассматривают это как довод в пользу перевода на домашний арест, так же как не учитывают желание увидеться с родственниками.

Что же помогает фигурантам по-прежнему стоять на своём и не позволяет администрации СИЗО продолжать издеваться над арестованными? Конечно же, это помощь из внешнего мира, отгороженного от узников стенами. Это помощь адвокатов. Это помощь родных и близких. Это помощь отдельных активистов по всему свету, от выставки в Страсбурге до пикета в Тольятти. Это помощь отдельной группы для своевременного информирования. А ещё это помощь тех, кто помнит о заключенных, кто пишет им письма, проводит мероприятия, присылает вещи. И ведь это реально работает. После огласки часть проблем действительно решались: приходили нужные витамины, СИЗО заинтересовался уполномоченный по правам человека, начали доходить письма, а они крайне важны для арестантов, нередко они берут их с собой на суд для большей уверенности. Мы тоже можем поддержать фигурантов тюменского дела, достаточно просто поучаствовать в фестивале солидарности, отправить письмо или помочь деньгами для покрытия расходов по защите, использования в СИЗО. Всё в наших руках!

Искренне свой,

Варан

Ближайшие мероприятия, связанные с поддержкой фигурантов:

21.08, Португалия, Лиссабон: From Portugal with hope, вечер писем политзаключённым.
26.08, 18:00 (по Мск), Discord: online-гиг экспериментальной электроники, актуальные высказывания в мультимедийном формате. Подробности будут здесь: http://instagram.com/eigenforw.

09.09, 17:00, Москва: Лекция, арт-вечер, маркет и безалкогольный бар. Все подробности по ссылке для обратной связи: @spite_krepko.

Реквизиты для материальной помощи:

[email protected] (присылать на PayPal с описанием «Тюменское дело»).

Адреса заключенных, на которые можно прислать письма:

Брик Кирилл Алексеевич, 1998 г., 625000, г. Тюмень, ул. Ялуторовская, д. 42, СИЗО-1.
Айдын Дениз Алаттинович, 1999 г., 625000, г. Тюмень, ул. Ялуторовская, д. 42, СИЗО-1.

Чертыков Данил Германович, 1994 г., 625000, г. Тюмень, ул. Ялуторовская, д. 42, СИЗО-1.

Незнамов Юрий Евгеньевич, 1995 г., 625000, г. Тюмень, ул. Ялуторовская, д. 42, СИЗО-1.

Олейник Никита Витальевич, 1995 г., 625000, г. Тюмень, ул. Ялуторовская, д. 42, СИЗО-1.

Паклин Роман Владимирович, 1997 г., 625000, г. Тюмень, ул. Ялуторовская, д. 42, СИЗО-1.

#%d0%b4%d0%b0%d0%bd%d0%b8%d0%bb-%d1%87%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8b%d0%ba%d0%be%d0%b2 #%d0%b4%d0%b5%d0%bd%d0%b8%d0%b7-%d0%b0%d0%b9%d0%b4%d1%8b%d0%bd #%d0%ba%d0%b8%d1%80%d0%b8%d0%bb%d0%bb-%d0%b1%d1%80%d0%b8%d0%ba #%d0%bc%d0%b5%d1%80%d0%be%d0%bf%d1%80%d0%b8%d1%8f%d1%82%d0%b8%d1%8f #%d0%bd%d0%b8%d0%ba%d0%b8%d1%82%d0%b0-%d0%be%d0%bb%d0%b5%d0%b9%d0%bd%d0%b8%d0%ba #%d0%bf%d0%be%d0%b4%d0%b4%d0%b5%d1%80%d0%b6%d0%ba%d0%b0 #%d1%80%d0%be%d0%bc%d0%b0%d0%bd-%d0%bf%d0%b0%d0%ba%d0%bb%d0%b8%d0%bd #sizo #%d1%81%d1%83%d0%b4 #surgut #terrorizm #%d1%82%d1%8e%d0%bc%d0%b5%d0%bd%d1%81%d0%ba%d0%be%d0%b5-%d0%b4%d0%b5%d0%bb%d0%be #%d1%8e%d1%80%d0%b8%d0%b9-%d0%bd%d0%b5%d0%b7%d0%bd%d0%b0%d0%bc%d0%be%d0%b2

https://rabkor.ru/columns/left/2023/08/20/tyumen_case/