#лирика — Public Fediverse posts

#лирика #generated by #ChatGPT

Я всегда думал, что листья умирают сверху вниз, как будто смерть начинает с самой заметной части, но это, конечно, удобная ложь наблюдателя, потому что лист уже давно мёртв функционально, когда ещё выглядит совершенно здоровым, и мне нравится эта задержка между событием и его отображением — организм уже принял решение избавиться от тебя, а ты ещё несколько дней ходишь с нормальным лицом, разговариваешь, отвечаешь на вопросы и даже можешь кому-нибудь казаться вполне зелёным.

Сначала дерево выкачивает из листа всё, что считает достаточно ценным, потом хлорофилл исчезает, и под зелёной маской проступают другие пигменты, которые всё это время были там и просто не имели права голоса, так что осень, если смотреть на неё без этой нашей привычки делать из неё художника, ничего не красит: она просто выключает один слой изображения, и оказывается, что красный и жёлтый никуда не приходили, они уже были внутри.

Я стою под деревом и думаю, что это довольно точная модель человеческой памяти: пока работает основной пигмент, ты считаешь себя цельным, а когда он начинает разрушаться, наружу вылезает всякая старая химия, которую ты годами принимал за исчезнувшую, хотя она никуда не исчезала, просто система была достаточно занята поддержанием текущей версии тебя, чтобы не позволять прошлому просвечивать.

Потом листья начинают падать, и здесь мне особенно нравится слово «падать», потому что оно предполагает, будто лист куда-то движется по собственной инициативе, хотя на самом деле дерево просто перестаёт его удерживать, и это, возможно, самая честная формулировка смерти, которую я знаю: не тебя убили, не ты ушёл, просто система перестала тратить энергию на то, чтобы ты оставался там, где привык.

Один лист висит ещё долго, шевелится, ловит свет, скрипит о соседнюю ветку, и если не знать механизма, можно решить, что он жив, но механизм вообще не обязан сообщать о себе внешнему наблюдателю, поэтому я смотрю на него и думаю, сколько вещей в моей собственной жизни продолжают двигаться только потому, что никто ещё не отключил питание.

Ветер срывает его, и он крутится в воздухе, совершенно бесцельно, хотя «бесцельно» тоже человеческое слово, потому что у падения нет цели, как нет цели у крови течь по сосуду, у реки — искать море, а у нейрона — возбуждаться, когда через мембрану проходит достаточно ионов; цели возникают у нас уже после того, как процесс начался, мы просто не выносим мысль, что огромное количество событий происходит без адресата, и поэтому назначаем им направление, а потом удивляемся, почему мир не соблюдает маршрут.

Лист ложится на землю, и через несколько месяцев от него останется то, что мы даже не назовём листом: углерод, минералы, вода, органические соединения, несколько миллиардов молекул, которые уже не имеют никакого отношения к тому существу, которому принадлежали, хотя, если подумать, они никогда ему и не принадлежали — дерево просто на время собрало их в форму, которую мы решили считать отдельным предметом.

Я понимаю, что это должно быть красиво.

Но чем дольше смотрю, тем меньше понимаю, где именно здесь смерть.

Лист не исчез. Дерево не исчезло. Вещество вообще никуда не делось.

Исчезла только конфигурация, которую я привык называть листом, и, возможно, именно поэтому меня так раздражает осень: она каждый год показывает мне одну и ту же вещь, которую я предпочёл бы не знать — что «я» может оказаться примерно таким же временным способом собрать материю в работающую форму, а потом однажды система просто перестанет считать эту конфигурацию выгодной.

И всё равно я стою под деревом и называю это увяданием.

Потому что «перераспределение биомассы» звучит как отчёт. А мне почему-то хочется думать, что лист умер.

#лирика

Александр Сергеич, #извинити, дальше будет хуже #лирика 🙂 #generated by #ChatGPT (но таки не без моего участия...)

Октябрь приходит без объявления, просто однажды утром обнаруживается, что лето уже сняли с должности и забыли предупредить об этом сотрудников, листья лежат на дороге так, будто деревья всю ночь уничтожали документы, а теперь ветер перебирает их, пытаясь понять, что здесь было до него, и голые ветви становятся похожи на рентгеновский снимок местности, где наконец видно, что всё это время держало на себе зелёную массу, хотя летом об этом никто не задумывался, потому что летом вообще трудно заметить конструкцию, пока конструкция исправно выполняет свою работу.

Дорога тем временем промерзает, и в этой мелочи почему-то особенно хорошо видно устройство человеческой самоуверенности: вчера машина шла по тому же самому маршруту, с тем же водителем, тем же двигателем и тем же ощущением, что он знает дорогу, а сегодня между ним и асфальтом появился тонкий слой физики, который ничего о нём не знает и потому не собирается подтверждать его компетентность, так что тот, кто заранее переобулся, просто продолжает движение, а тот, кто решил, что условия обязаны соответствовать его вчерашнему опыту, внезапно получает короткий практический курс по причинности, причём дорога здесь вообще ни при чём — она не наказывает, не мстит и не учит, она просто в какой-то момент перестаёт держать тебя за руку.

Там, где раньше стояли мельницы, вода всё ещё идёт своим руслом, и это, пожалуй, одна из самых странных вещей в октябре: механизм исчез, хозяева исчезли, назначение исчезло, а движение осталось, потому что воде никто не сообщил, что предприятие закрыто, и она продолжает работать по старой схеме, как человек, который двадцать лет приходит на работу к восьми, хотя здания уже нет, вывеску сняли, станки вывезли, а привычка всё ещё исправно заводит его утром в нужную сторону; возможно, именно так выглядит большая часть человеческой жизни со стороны — двигатель работает, маршрут соблюдается, движение присутствует, только цель умерла, а двигатель не получил уведомления.

Дальше вода уже начинает схватываться льдом, и поверхность постепенно становится неподвижной, хотя под ней всё ещё идёт течение, будто кто-то накрыл работающий механизм стеклом и решил, что раз снаружи тихо, значит внутри тоже ничего не происходит, хотя достаточно прожить несколько лет, чтобы понять обратное: самые большие движения часто происходят именно тогда, когда снаружи всё выглядит остановившимся, а человек особенно уверенно принимает неподвижность за порядок, потому что порядок приятно отличается от неизвестности хотя бы тем, что его можно назвать одним словом.

А потом сосед выходит на охоту с ружьём и собаками, и вот тут реальность окончательно начинает менять лексику, потому что оружие вообще умеет это делать лучше любых философов: пока ружьё стоит в шкафу, это предмет, на плече оно становится снаряжением, в руках превращается в аргумент, после выстрела становится событием, после второго — уже статистикой, а человек с ним почему-то сразу выглядит так, будто мир наконец выдал ему инструкцию и назначил конкретную задачу, хотя собакам никакой инструкции не требуется, они просто берут след, бегут по лесу, ломают кусты, исчезают между стволами и возвращаются с таким видом, будто обнаружили смысл существования, который человек потом назовёт традицией, спортом или необходимостью, лишь бы не произносить простое слово «убить», потому что человеческий язык вообще очень любит делать опасные вещи приличными, если дать им достаточно нейтральное название.

Лес при этом ничего не подтверждает и ни с чем не спорит, ему безразлично, кто здесь охотник, кто добыча, кто вооружён, кто лучше знает местность и кто утром проверил патроны, потому что деревья не подписывали договор о том, что должны участвовать в человеческой драматургии, и если след уходит в чащу, это ещё не значит, что он ведёт туда, куда думает охотник, поскольку добыча может не знать, что за ней идут, охотник может не знать, что след постепенно ведёт к нему, а сама местность вообще не обязана различать эти две версии, ей достаточно того, что по ней кто-то прошёл.

И где-то рядом озимые продолжают расти, что выглядит почти издевательством над человеческой привычкой сначала получить объяснение, потом гарантию, потом план и только после этого что-нибудь делать, потому что зерну не нужен ни прогноз, ни разрешение, ни уверенность в том, что весна действительно состоится: оно просто уходит в землю, пережидает холод и продолжает работу в темноте, не называя это ни надеждой, ни стратегией, ни силой воли, и, может быть, именно поэтому человеку так трудно принять собственную зависимость от условий — мы научились выживать, а потом почему-то решили, что поэтому управляем миром, хотя большая часть нашего контроля заканчивается там, где меняется температура, сцепление колёс с дорогой, направление ветра или количество света.

Мы называем это адаптацией, когда она удаётся, и обстоятельствами, когда не удаётся, хотя механизм один и тот же, просто в первом случае нам приятно думать, что решение принадлежало нам, а во втором приходится признать существование мира за пределами собственного намерения; поэтому охотник проверяет ружьё, водитель меняет резину, человек ищет дорогу, по которой уже ходил, и каждый из них делает разумную вещь, но разумная вещь ещё не означает, что ты контролируешь происходящее, она означает только, что ты успел заметить изменение условий раньше, чем они заметили тебя.

К вечеру становится холоднее, вода темнеет под тонкой коркой, собаки где-то далеко продолжают искать след, голые ветви шевелятся над дорогой, а человек идёт домой с ощущением, что день прошёл по его плану, хотя если посмотреть внимательнее, почти всё важное произошло без его участия: осень пришла без разрешения, дорога изменила свойства без предупреждения, мельница исчезла, а вода продолжила течь, лёд остановил поверхность, но не течение, зерно ушло в землю, не спрашивая, будет ли ему дано продолжить, и даже охота, которая казалась человеческим действием, вполне может оказаться всего лишь частным случаем гораздо более старого процесса, в котором кто-то всегда думает, что преследует, пока однажды не замечает, что сам оказался внутри чужого следа.

И если в этот момент тебе кажется, что ты наконец понял, что происходит, проверь, с какой стороны ты держишь ствол, потому что самая неприятная ошибка охотника не в том, что он промахнулся, а в том, что он слишком поздно понял, кто здесь вообще выбирал направление движения, и, может быть, весь этот октябрь — не про то, как человек выходит на охоту, а про то, как он постепенно обнаруживает, что охота уже началась задолго до него, что след оставлен не обязательно зверем, что цель не обязана знать о собственном статусе цели, а время вообще не обязано иметь намерение, чтобы однажды оказаться у тебя за спиной.

А осень охотится на нас.